Главная         Новости         Город         Правила         Роли         Материалы         Оргинфо         Обсуждения

 
Легенда о Красном Судье
Покаянный крест
Жемчуг и розы
Братья
Чудотворная икона
Ожившая статуя или гость из склепа
История о печальном призраке
Страсти по мощам
Легенда о Бургграфе Черном Волке
Ручей паломника

Покаянный крест

На кладбище Сан-Мари стоит каменный покаянный крест. Четыре имени высечено на том кресте: Шерн Керпер, Фриц Коль, Ганс Герман, Мария Меркель. А еще на том кресте высечен топор.
Вот история того креста. Во времена, когда городом Сан-Мари правил бургграф Черный Волк, случилось так, что Фридриху Шредеру, одному из городских патрициев, досталось место в городском совете. Бургграф по дьявольскому наущению или по попущенью Господа нашего управлял городом как хотел, не спрашивая мнения совета, но и совет в то же время не разгонял, чтобы показать легковерным людям – мол, вот они, советники, и на них лежит ответственность за решения.
Со временем советники начали изо всех сил стараться отказаться от участия в совете, и лишь Шредер оставался верным соучастником всего, что творил в городе Черный Волк. Будучи городским шульгейтсом, Фридрих Шередр вынес четыре приговора, который впоследствии сам же признал противными законам божьим и человеческим.
Когда люди Сан-Мари восстали против тирана, и Бургграф был растерзан толпой, многие предлагали предать той же участи и Фридриха Шредера. Однако в своей милости Господь вложил в души некоторых из них желание судить Шредера справедливы м судом.
На суде Шредер искренне покаялся и утверждал, что нет в тех преступлениях его вины – ведь он всего лишь выполнял приказ Бургграфа. «Многие из вас, - сказал Шредер, - также не смели роптать против Черного Волка. Я осознаю тяжесть содеянного мной и сделаю все, чтобы искупить свои прегрешения, но есть лишь один истинный виновник, и вы уже покарали его». Остывшие после расправы над тираном горожане отнеслись к Шредеру снисходительно. Он совершил паломничество в Рим, где, говорят, ему удалось даже поцеловать туфлю самого Папы, щедро жертвовал на церковь и воздвиг указанный выше покаянный крест, на котором велел мастеру высечь имена невинно пострадавших, а также орудие казни.
Одни говорят, что принял Господь его душу и возрадовался искреннему раскаянию, ибо Господь всегда радуется, когда одна из заблудших овец возвращается в пастырю. Но есть и другие, и совсем другое они рассказывают. Могут вам поведать и такое, что не было раскаяние Фридриха Шредера полным. Ничего нельзя утаить от Господа, но от людей он, все же, что-то утаил.
Что мог скрыть Шредер? Были ли еще какие-то смерти, в коих он виновен? Или что-то не так с именами, начертанными на кресте? Все это неясно. Сам же Фридрих умер в одиночестве, так и не женившись. В дальнейшем род Шредеров был продолжен его младшим братом, но говорят, будто своей ложью или умышленным молчанием настолько разгневал Фридрих Господа, что тот проклял всех его потомков мужского пола. Порой в ком-то из них просыпается страшная болезнь. Кровавый пот выступает на лбу и ладонях, и доктор бессилен, и не помогает святая молитва. Либо приступ проходит сам собой, либо больной может попросту истечь кровью, которую никак не удается остановить.
А есть еще кое-что, совсем странное. Говорят, будто в дни солнцестояния и по некоторым прочим праздникам является возле креста призрак Фридриха Шредера. И если кому из прохожих случиться столкнуться с ним лицом к лицу, то умоляет призрак помочь ему обрести отпущение грехов. Но сам он о своих грехах не говорит, а горожане не очень-то склонны его расспрашивать, ибо помнят о его злых деяниях и о том, что до самой смерти в Сан-Мари все считали Шредера, несмотря на его раскаяние, предателем.
А мораль истории сей проста. Можно скрыть грех от людей, но нельзя скрыть его от Господа. Наказание неотвратимо, и будет оно ужасным. Даже если вся история о призраке и проклятье не более чем вздор и досужие байки, все же стоит хотя бы на миг задуматься об участи, что ожидает тех, кто рискнет лгать пред лицом бога. И во сто крат страшнее, если в сей истории есть хотя бы доля истины.

К оглавлению

Жемчуг и розы

Случилось это много лет назад, и проживал тогда в Сан-Мари Вальтер Меркель, ратман и зажиточный торговец тканями. Был человеком любезным и рассудительным, и в городе о нём шла только добрая слава, и в совете ценили его слово. А супруга его Адель слыла одной из первых городских благотворительниц. Вместе с другими благонравными женщинами и девушками она собирала пожертвования на приют и помощь обездоленным, вышивала покрывала на церковный алтарь, опекала заблудшие души, а по воскресеньям после церковной службы любой нищий бродяга мог прийти в дом Меркель, где госпожа Адель лично раздавала беднякам еду и одежду. И семья Меркель была одной из самых уважаемых в Сан-Мари.
И вот однажды, как раз воскресным вечером, в их дом пришла неизвестная женщина. Была она в тёмном поношенном платье, и вид у неё был измождённый, но когда дошла до неё очередь, она отказалась от предложенной еды и сказала, что не привыкла жить подаянием, а хотела бы исполнять какую-нибудь работу, чтобы получать пищу и кров за свои труды. И хотя бедная женщина едва держалась на ногах, так что трудно было поверить, что она сможет работать, и никто в Сан-Мари её не знал и не мог за неё поручиться, Меркели решили дать ей работу в своём доме, ибо Адель рассудила, что честный труд более угоден Господу, нежели милостыня.
Сперва горожане шептались, что новая служанка Меркелей очень подозрительна: и откуда она – никто не знает, и как пришла в город – никто не видел, и зачем брать в дом хворую служанку, и имя у неё еврейское – Ребекка Вайс, да и собой она смугла и темноволоса… Однако Ребекка быстро оправилась, исправно ходила к мессе и прилежно работала, так что злые языки вскоре умолкли, а доброту и благочестие Адель Меркель стали превозносить пуще прежнего.
И минуло так уже полгода, когда однажды почтенные дамы пришли к Меркелям, чтобы обсудить предстоящий благотворительный базар. И когда они собрались, взволнованная Адель обратилась к ним с такой речью:
«Простите меня, подруги, что не могу я сейчас обсуждать наш добрый замысел, но случилось нечто прискорбное, чем я хочу поделиться с вами. Нынче утром я обнаружила пропажу своего жемчужного ожерелья. Все слуги, кроме одной служанки, работают в нашем доме много лет, и ни разу не были замечены в нечестности. Все вы знаете, с каким участием я отнеслась к Ребекке, когда она пришла в наш город, чужая и одинокая. Рассудите же теперь, как она отплатила мне за мои благодеяния! Но чтобы не обвинять попусту, я прошу вас вместе со мной обыскать комнату Ребекки, ибо я убеждена, что ожерелье отыщется именно там».
А жемчужное ожерелье, о котором говорила Адель, было фамильной драгоценностью, и насчитывалось в нём шестьдесят пять жемчужин редкостной белизны и красоты. И дамы очень огорчились этому происшествию, и поразились вероломству и неблагодарности пришлой служанки, и вслед за Аделью отправились в её комнату.
А была это довольно маленькая каморка под лестницей, а женщин пришло более десятка, так что с трудом они все поместились в комнате, чтобы наблюдать за поисками. Но поскольку вещей и мебели в каморке было немного, то и обыск шёл быстро.
И вот Адель, осмотрев всю комнату и ничего не обнаружив, подняла тюфяк на постели и вскричала было: «Вот оно!», но умолкла в изумлении. И когда свидетельницы подступили к постели, то увидели, что там лежат белые розы, источающие нежный аромат. Не успели дамы удивиться, откуда взялись такие прекрасные цветы в комнате нищей служанки, как Адель со словами: «Не может быть!» принялась ворошить розы, но тут же отдёрнула руку, уколовшись о шипы, и на пальцах её проступила кровь.
Ахнули все, кто был в комнате, от ужаса, Адель же указала окровавленной рукой и воскликнула: «Это всё ты, ведьма!» И увидели собравшиеся женщины, что в дверях каморки стоит Ребекка Вайс. И стояла она, гордо подняв голову, и глаза её сверкали, и ничем она не напоминала в этот миг скромную служанку, да ещё уличённую в воровстве. И Ребекка с насмешкой спросила Адель: «Что надеялась ты найти в моей постели? Ожерелье, которое сама же туда подложила, или своего мужа Вальтера?»
После чего, обратившись к собравшимся, Ребекка продолжила: «Если эта женщина собрала вас как свидетельниц, значит, вы достойны доверия. Послушайте же, что затеяла благочестивая Адель Меркель, уязвлённая в своём тщеславии! Не от доброты душевной занималась она благотворительностью, а побуждаемая гордыней; и бедняки, которых оделяла она крохами своего богатства, должны были выслушивать от неё больше назиданий, чем от трёх проповедников вместе взятых, да ещё постоянно благодарить за щедрость. Ни одно её пожертвование, которым так все умилялись, не шло от сердца и не было бескорыстным – всякий раз жаждала она похвалы и славы. И меня она невзлюбила уже в тот миг, когда я отказалась от её подачки – ведь честно отрабатывая свой хлеб, я не была обязана возносить ей хвалу".
Но мало того – она приревновала ко мне своего супруга лишь потому, что я женщина одинокая, ещё молодая и постоянно нахожусь в этом доме, в то время как сама Адель постоянно занята своей благотворительностью и не может присматривать за мужем. Она охотно выгнала бы меня из дома, если не так дорожила своей славой благодетельницы. Рассказав всему Сан-Мари о своей доброте, она не могла отказать мне от места без причины, а разве позволила бы ей гордыня признаться, что она ревнует мужа к служанке? И вот она решила выставить меня воровкой, а вас не погнушалась сделать своими соучастницами в этой мерзкой затее!»
Выслушав всё это, женщины сильно смутились, потому что слова Ребекки о тщеславии Адель походили на правду. Да и сама Ребекка, которую они запомнили исхудавшей и болезненной, сейчас выглядела здоровой, молодой и привлекательной, так что некоторые из них потом признавались, что сами не поручились бы за верность своих мужей, работай эта служанка у них в доме.
Адель же воскликнула: «Как ты смеешь меня позорить, коварная?! Ты околдовываешь их своими речами, как моего мужа своими бесстыжими взглядами! Расскажи-ка лучше, откуда взялись эти проклятые розы, если не от твоего богопротивного чародейства!» Ребекка, не смутившись, возразила: «Разве Господь не прибегает к чудесам, желая спасти невиновных?». И говоря это, она пристально смотрела Адель в глаза, и женщины увидели, что Адель не выдержала и отвела взгляд первой. И Ребекка, усмехнувшись, прибавила: «А виновные, по воле Господа, несут заслуженную кару».
И после этих слов в комнате точно молния сверкнула, ослепив всех присутствующих, а когда зрение к ним вернулось, женщины увидели на Адель пропавшее ожерелье. И Адель пыталась его снять, но вместо этого ожерелье всё туже обвивалось вокруг её шеи, так что она задыхалась, и не могла вымолвить ни слова, и вскоре без сил рухнула на пол. Тогда Ребекка наклонилась над ней и сказала: «Я скажу тебе правду о том, что мучило тебя больше всего: твой муж никогда не предлагал мне разделить с ним ложе». И после этих слов Адель вздохнула в последний раз и испустила дух, а Ребекка спокойно вышла из комнаты. В тот же миг ожерелье порвалось, и жемчужины рассыпались по полу, но несчастную Адель уже не удалось вернуть к жизни.
Ребекку в городе больше никто не видел. И по сей день в городе не знают, была ли она посланницей неба или ада, однако все сходятся, что не обошлось здесь без сверхъестественного вмешательства. Свидетельницы ужасной кончины Адель Меркель были женщинами достойными доверия, и к тому же многие горожане лично видели, что, когда священник попытался предать огню белые розы, найденные в комнате Ребекки, пламя даже не опалило лепестков; когда же цветы возложили на могилу Адель, они растаяли без следа. Вальтер Меркель после этой истории женился вторично, и именно от нег пошел в городе патрицианский род Меркель.
И ещё рассказывают, что жемчужины из злополучного ожерелья раскатились по всему городу, и что если какая-нибудь женщина найдёт белую жемчужину – это знак её чистоты и добродетели, если же ей в руки попадёт жемчуг, запачканный кровью, – потому что руки Адели, когда она пыталась снять ожерелье, были в крови, - то это признак греха и вины.

К оглавлению

Братья

Некогда проживали в Сан-Мари братья фон Шприхенвальд, Ульрих и Генрих, и случилось так, что оба они полюбили одну и ту же девушку Эльвиру. И хотя Ульрих был старшим братом и наследником, и родители девушки смотрели на него благосклонно, но сердце Эльвиры склонялось к Генриху. И из-за этого соперничества поселилась между братьями вражда.
Ульрих знал, что родители могут отдать Эльвиру ему в жёны даже против её воли, но чувство Эльвиры к Генриху не осталось для него тайной, и потому Ульрих опасался, что уже после свадьбы жена может изменить ему с братом. Генрих же готов был жениться на девушке против воли её родителей, но не решался обречь любимую на изгнание и нищенское существование, ибо в этом случае нечего было ждать помощи ни от родителей Эльвиры, ни от Ульриха.
И задумал Ульрих недоброе, потому что чёрной завистью завидовал он младшему брату, и не было ему покоя, когда думал он о любви Генриха и Эльвиры. И обратился он к Генриху с речами примирения, говоря: «Любовь к женщине не должна разрушать нашу братскую привязанность, и это общее для нас чувство – само по себе знак нашей близости. На моей стороне – воля её родителей, на твоей – выбор её сердца, и одному из нас не под силу склонить чашу весов. Давай же решим этот вопрос как мужчины, честным поединком, и если ты победишь – я откажусь от руки Эльвиры и выделю тебе такую долю наследства, что её родители перестанут возражать. Если же я возьму верх – ты отступишься и уедешь из города и, как знать, может, разлука ослабит привязанность Эльвиры, и она благосклонее посмотрит на моё предложение».
Генрих, который тяготился разрывом с братом, охотно согласился, к тому же на его стороне были молодость, сила и ловкость и он надеялся, что легко одержит победу в поединке, не причинив при этом большого вреда Ульриху. И в назначенный час братья сошлись в уединённом месте с мечами в руках. Но велико было коварство Ульриха, и под одеждой надел он нагрудник крепчайшей стали, а в потайном кармане на груди спрятал бычий пузырь, наполненный кровью.
И поединок между ними шёл долго, ибо Генрих не хотел убить или опасно ранить брата, Ульрих же не нападал, а лишь защищался, выжидая удобного случая. И вот он дождался и подставился под выпад Генриха так, чтобы острие меча распороло пузырь под одеждой. И Ульрих упал, обливаясь кровью, хотя меч не коснулся его тела и даже не оцарапал нагрудника. Генрих же, видя, что брат лежит не шевелясь и не издавая ни звука, уверился в том, что Ульрих убит.
Но дальше пошло не так, как задумывал Ульрих: он рассчитывал, что Генрих захочет скрыть убийство, попытается перенести куда-нибудь тело, и в это время его легко будет застать врасплох и убить. Вместо этого Генрих, полный горя и отчаяния, вскочил на коня и поскакал в город, и было ясно, что он не сможет ничего скрыть, даже если бы имел такое намерение.
Разочарованный Ульрих медленно поехал следом, сетуя, что его замысел не удался, и всё, что он мог – это прикрыть плащом окровавленную одежду, втайне рассчитывая, что если брат рассказал в городе о поединке и убийстве, то появление Ульриха, живого и невредимого, посеет сомнение в здравом рассудке Генриха и повредит ему во мнении горожан.
Генрих же, добравшись до города, отправился к священнику и на исповеди признался ему в убийстве брата. А священник Сан-Мари, Конрад Ризенберг, отличался ревностным благочестием и нетерпимостью к грешникам. И столь сурово он начал отчитывать Генриха за его грех, что несчастный Генрих в смятении выбежал из церкви, не дождавшись окончания исповеди.
И надо же было такому случиться, что на крыльце родного дома он столкнулся с вернувшимся Ульрихом, которого, разумеется, счёл призраком убитого брата. Вскрикнув: «Ульрих, прости меня!», Генрих в ужасе отшатнулся, да так неудачно, что оступился и упал с высокого крыльца. И то ли он сломал шею, то ли ударился головой о камень, но подняли его уже бездыханным.
Ульрих, хотя и выказывал на людях сильное горе, в душе ликовал, что избавился от соперника. Но Господь не позволил ему добиться своей цели и остаться безнаказанным. Загадочная смерть брата вызвала в городе подозрения, и многие говорили, что дело нечисто. А священник Ризенберг, увидев Ульриха живым и здоровым, понял, что обманутый Генрих солгал на исповеди; мало того – не исполнил покаяния и умер с этим грехом на душе. И не зная, не было ли падение Генриха действительно случайностью или же самоубийством, Конрад не позволил хоронить несчастного на церковном кладбище.
И хотя священник не мог обличить Ульриха, не нарушив этим тайну исповеди, – ибо пусть Генрих невольно и солгал своим признанием, но раскаяние его было искренним, - то своим поведением он выказывал Ульриху осуждение, и многие в городе это заметили. А потому горожане стали сторониться Ульриха, и родители Эльвиры отказали ему в руке дочери. А сама Эльвира при одном его виде приходила в такое расстройство, что семья сочла за лучшее вовсе уехать из Сан-Мари, опасаясь за её рассудок.
Ульрих, видя такое отношение, злился, мрачнел и всё реже выходил из дома, а однажды заперся в своей спальне и больше уже не вышел; и когда слуги через неделю решились выломать дверь, в комнате никого не было; самого же Ульриха в городе никто больше не видел.
И больше не было в Сан-Мари рода фон Шприхенвальдов, и через несколько лет по решению городского совета их пустой дом снесли, ибо ходили слухи, что по ночам оттуда доносятся жуткие голоса и чей-то плач – то ли женский, то ли детский, а на ступенях крыльца поступает кровь.
Некоторые, впрочем, утверждали, что Эльвира тайно повенчалась с Генрихом незадолго до злосчастного поединка и была беременна, когда уезжала, а потому род фон Шприхенвальдов в Сан-Мари может однажды возродиться. Но даже если и сохранился в мире потомок фон Шприхенвальдов, то зачем ему возвращаться в город, где в его роду произошла такая трагедия?

К оглавлению

Чудотворная икона

Давным-давно итальянский художник, имя которого так и осталось безвестным (ибо считал он, что всего лишь копирует божественную красоту, только подражает Творцу, и оттого сам не имеет права зваться творцом), подарил городу икону Божьей Матери. Потому, что художник был итальянцем, икону стали звать на итальянский манер Мадонной, а по месту нахождения прославилась она как «Мадонна Сан-Мари».
Поначалу «Мадонна Сан-Мари» висела в цистерцианском монастыре. И вот однажды благословение самой Матери Божьей коснулось иконы, и стала та чудотворной. «Мадонна Сан-Мари» плачем предупреждала жителей города о возможных бедствиях.
Перед тем, как на город в четырнадцатом столетии обрушилась чума, прозванная «черной смертью», горько плакала икона, источая благоуханные слезы, и запах их заставлял грезить о райском блаженстве.
Когда мародеры напали на город и разрушили монастырь, икона тоже плачем давала знак монахиням. Но настоятельница монастыря не послушалась пророчеств, не обратила внимания на знаки – и все сестры погибли в огне, когда захватчики сожгли монастырь, пытаясь добраться и до самих сестер, и до их сокровищ.
Одни говорят, что икона чудесным образом спаслась в пламени, сама Божья Матерь сохранила ее. Другие рассказывают, что настоятельница смогла вынести икону – единственное из сокровищ монастыря, которому суждено было не погибнуть в огне. Но как бы то ни было на самом деле, «Мадонна Сан-Мари» была перенесена в городскую церковь.
Также в 1486 году от Рождества Господа нашего Иисуса Христа чудесная икона предсказала пожар, что начался на постоялом дворе и перекинулся затем на весь город. Всю ночь жители Сан-Мари, от последнего бедняка до правителей города, тушили пожар, а икона лила благоуханные слезы, запах которых был похож на запах роз. К утру выяснилось, что пожар обошел стороной городскую церковь и часовню, и люди поняли, что это – еще одно чудо, явленное Господом Всемогущим.
Однако совсем недавно вышло так, что икона пропала. Ранее икона находилась в часовне. Перед праздником служка Кай обнаружил, что Мадонна Сан-Мари исчезла.
Весть эта взбудоражила всех честных христиан, ибо поняли они, что таинственное исчезновение иконы – тоже знак, и знамение сие говорит о том, что наступают дурные времена.

К оглавлению

Ожившая статуя или гость из склепа

Госпиталь Святой Варвары всем готов помочь, ибо дело то богоугодное, дело то христианское. Сам Господь заповедал нам помогать друг другу, так что не ничего удивительного в том, что людей, которым не посчастливилось захворать, прямиком в госпиталь направляют. У кого лихорадка, у кого желудка расстройство, у кого чирей на шее вскочил – всем в госпитале окажут помощь.
Но, бывает, что приносят туда и тех, чьи раны на первый взгляд выглядят куда как более таинственно. Знаете, о чем в городе недавно шептались? Мол, принесли в госпиталь несколько тел. Вроде, как жизнь в них теплилась едва-едва. На самом пороге удержались их души. Но это само по себе не удивительно, а удивительно то, что у бедняг как будто бы кто всю кровь себе забрал. Бледные были они, немощные, ни рукой двинуть, ни ногой.
Что за напасть? Отродясь не слышали в госпитале о такой болезни. Может, проезжавшие мимо цыгане занесли чужеземную хворь? Ведь всем ведомо: цыгане-безбожники по разным землям шляются, и там, где поклоняются истинному богу, и там, где славят дьявола и свиту его. Мало ли, какую болезнь могли наслать на них демоны, чтобы цыгане, в свою очередь, передали ее добрым христианам.
А вот еще говорят, что один бродяга показывал следы укуса на шее, будто кто терзал плоть зубами, до вены добраться пытаясь. Экое дело, скажете вы. Да что ж в том странного? Известно, бродяги всегда пытаются прихватить то, что плохо лежит. Полез, наверное, странничек в чужой огород, да там его собака и тяпнула. Но не так все было – если, конечно, верить тому бродяге. Сказывал он, что не пеc его укусил, а человек, только зубы у того человека были острые как бритвы - не иначе вампир!
Это тоже не чудно, скажете? И то верно, но дальше бродяга тот покусанный описал человека, что вонзил в него свои зубы. И знаете что? А по описанию-то любитель кусаться похож ни на кого иного, как на статуй Рихарда Фон Хейна, давнишнего правителя Сан-Мари. Слыхали о таком? Да-да. Тот самый, что налоги повысил, чем вызвал недовольство жителей. А когда купечество да цеховые старшины пришли его увещевать, велел их всех вздернуть на виселицу. Когда же родные тех купцов да старшин за оружие взялись и учинили мятеж, он также велел казнить всех, кто против него выступит. Но недолго сей змей в обличьи людском правил, дал Господь силу горожанам схватить злодея, и был суд скор, но справедлив.
Одно плохо – не дали ему исповедаться перед смертью, а при похоронах не прочел священник молитв над его склепом. Некому было помолиться о его душе, как бы черна она не была. Да, истинно, был сей Рихард негодяем, паршивой овцой в стаде, но Бог – добрый пастырь, ему все мы – любимые дети, даже те из нас, кто не слушает его законов.
Но что теперь с этим поделать? Неужто и правда вышел Рихард из своего склепа от того, что вовремя не захоронили его как подобает? Или, все же, врет окаянный бродяга, юлит да выкручивается, обманывая нас с вами, вместо того, чтобы честно признаться: да, полез в сад за яблоками; да, собачка злая сторожевая меня там цапнула.

К оглавлению

История о печальном призраке

В лето Господне 1564, а от Рождения Господа нашего Иисуса Христа, так случилось, что пришли под Сан-Мари раубиттеры, известные своей свирепостью и жестокостью. Ничто не могло устоять под их натиском, и пал город, и были жители преданы огню и мечу. Даже цистерцианский монастырь не пощадили они по злобе своей.
Настоятельницей монастыря была в то время мать Иолана, женщина, известная своей набожностью. Говорили даже, что могла она сотворять чудеса, но как то было на самом деле, сие я не ведаю, а потому врать не буду. Зато говорят – и это есть правда истинная и святая, что незадолго до того, как пришли враги, заплакала в монастыре икона Богоматери.
Не раз таковое случалось ранее, но, видимо, нашел диавол ход в монастырь, как бы сложно ни было то проделать, и на мгновение помутил разум настоятельнице. Или, быть может, было то Господне испытание, сути которой мы в своем скудоумии не можем постичь. Но, несмотря на столь ясное предостережение, повелела настоятельница сестрам остаться в монастыре, хотя было у них еще время бежать и спрятаться.
Раубиттеры сломали ворота, и сестры, дабы спрятаться от них, спасти свои жизни, души и честь, заперлись в алтаре церкви. Пока враги ломали дверь в алтарь, кто-то из них уронил светильник. Пламя вспыхнуло и охватило монастырь, и никто из сестер не спасся – все погибли в огне, боясь выйти из алтаря в тот час, когда по горящему монастырю рыскали захватчики, стремясь напоследок захватить хоть толику богатств. Но то чудно, что казна монастырская не досталась грабителям, будто успели ее тайно схоронить.
Иные говорят, мол, настолько силен был пожар, что стремление спасть свою жизнь превысило жажду наживы, и даже самые отъявленные головорезы отступили пред стеной пламени, в котором погибли не только несчастные монахини, но и сокровища монастыря.
Но то удивительно, что – не ведаю, Божий ли то промысел или Божье попущение – что не погибла настоятельница в пламени обычной смертью. Отвергли ее душу Небеса, не принял Ад., не нашлось ей места в Чистилище. И, говорят, поныне можно увидеть темной ночью на месте сожженного монастыря призрак. Если не испугается путник, то увидит он пожилую монахиню, чей лик светел, и опрятны одежды. Но лунный свет свободно струится сквозь фигуру, а когда ходит она, ни травинка не шелохнется, ни пылинка не поднимется.
Если же сумеешь найти храбрость в сердце своем, не забудешь, что всегда – в горе ли, в счастии – нужно уповать на Господа, сотворишь молитву да крестное знамение, может и так быть, что сия женщина заговорит с тобой. Бедная женщина корит себя во всех бедах, постигших ее сестер, жалуется, что не послушалась знаков, чтобы явлены – слез, которыми заплакала икона Богоматери.
Но, видно, не так глубоко ее раскаянье, как хотелось бы, ибо все нет ей спасения, и все так же ни Рай, ни Чистилище, ни даже Ад не готовы принять ее к себе.
Иногда, говорят, на том все и заканчивается. Бедная душа слезно упрашивает молиться за нее, а затем скрывается во тьме. Но, ходят слухи, бывает и иначе. Обещает настоятельница ответить на вопрос или дать совет.
Но есть ли прок в ее советах, есть ли правда в ее ответах – один Господь Бог ведает. Лишь на один вопрос она никогда не отвечает – о том, что же случалось с исчезнувшей казной.
Сгорели ли драгоценности монастыря в пламени? Схоронили ли их сестры? Что другое с ними случилось? Молчит призрак, сколько его не спрашивай. И то верно, что призраку золото да драгоценные каменья, ибо сказано у апостола, что сокровища надо искать не на земле, но в небесах. Однако ж о том, что призрак несет вред тем, кто обмолвился с ним словом хотя бы единым – никто такого ни разу не слышал.
И я не слышал, а если бы слышал, то тут же поведал бы вам, ибо негоже честному христианину держать в тайне сие.

К оглавлению

Страсти по мощам

Жил в деревне Ранд святой человек по имени Уиннефред. Конечно, в Риме еще не определились с тем, называть ил его святым, но ведь Богу на небесах виднее, а между тем названый Уиннфред был весьма достойным человеком и еще при жизни сотворил немало чудес.
Однажды случилось так, что выдался неурожайный год. Земля плохо родила хлеб, и крестьяне готовились потуже затянуть пояса. Но перед самым сбором урожая большая туча надвинулась на небо с севера, и вот уже первые градины ударили по полям, безжалостно уничтожая посевы. «Горе нам, горе», запричитали крестьяне, поняв, что не успевают спасти хлеба, и что их последняя надежда как-то пережить зиму, не голодая, гибнет у них на глазах. Но Уиннефред не растерялся. Он встал посреди поля и принялся горячо молиться.
Тогда – о чудо – налетел ветер с востока и унес тучу в сторону. Лишь краем задела она поля деревни Ранд. Почти все посевы остались целыми. Восхвалили тогда жители деревни Уиннефреда, но скромно ответствовал тот: «Не меня славьте – славьте Господа».

В другой раз почтенная женщина Марта Брюгель рассказала всем, что у нее умер муж. И действительно, Жан Брюгель лежал на кровати, сердце его остановилось, и он даже не дышал. Решили его хоронить, но обнаружили, что со временем тело не показывает никаких признаков разложения. И некоторые принялись поговаривать, что Господь особым образом отметил Пьера, в то время, как другие качали головами, не в силах понять, за что?
Был тот Пьер – так себе человек, пропускал службы в церкви, не всегда выходил в поле, а жену свою нередко поколачивал.
Сельский священник предположил осторожно, будто бы все это от того, что Господь прибрал душу Пьера в Чистилище. Услышав то, Уиннефред только рассмеялся. «Чистилище?» - переспросил он. – «Господь давно уже решил, чья душа попадет в Рай, а чья – в Ад, ведь он всемогущ, следовательно, наперед знает, все наши поступки». Возложил он руки на тело Пьера, произнес краткую, но страстную молитву, и чудо было явлено жителям деревни. Пьер ожил, заговорил и потребовал есть. Наевшись, он пытался, по привычке, поколотить жену, но Уиннефред дал ему такого тычка, что Пьер больше никогда руки на Марту не поднимал. И прожил он с тех пор еще восемь лет, а отчего с ним приключилось такое, что был он похож на умершего – никто не ведает.

Еще и такое было, что пришли в деревню странствующие монахи и притворились нищими братьями, просящими подаяния. Бродили они по деревне, выпрашивая где монетку, где краюху хлеба, где мяса кусок. Так продолжалось, пока не пришли они к дому, где проживал Уиннефред.
Увидав сих слуг Господа, тот достойный человек немало разгневался. «Ах вы, фальшивые нищеброды», - напустился он на монахов. – «Только и делаете, что просиживаете зады в монастырях! Нет толку в ваших молитвах, и не помогают они во спасении души!»
«Как так?» - удивились монахи и добвили: «Ведь Господь особо расположен к тем, кто бросает свою семью, оставляет суетность мира и уходит в монастырь». – «Лжете вы», - ответствовал сурово Уиннефред. «Моя молитва сильнее вашей, хоть я и не монах».
И он принялся молиться, все громче и громче, размахивая руками. Жители деревни смотрели на это диво – и тут Господь вновь посредством Уиннефреда явил чудо, ибо у одного из монахов под рясою был потайной кошель. Господь сделал так, чтобы тот отстегнулся и упал в дорожную пыль, а там сам развязался. И потекли из кошелька якобы бедного монаха монеты, число коих было очень велико.
Тогда рассердились крестьяне и прогнали монахов прочь, а Уиннефред сказал им, что они поступили хорошо. Ибо нет проку в том, чтобы прятаться от мира в тиши монастырей, и даже Господь наш Иисус Христос не уходил от мира, а смело шел вместе со своими учениками в самый центр событий.

Вот такой он был, наш Уиннефред, и думаем мы, что не за горами тот день, когда и в Риме примут решение о том, что достоин он зваться святым Уиннефредом.
Когда же Уиннефред умер, его могила стала местом совершения многих чудес. На ней молились о нахождении пропавших вещей, о том, чтобы деревню стороной обошли войны и дурная погода и о многом другом.
После Уинифред явился отцу Кристоферу, приходскому священнику Сан-Мари, и попросил приюта при местной церкви. Тогда началась длинная, запутанная история с тем, чтобы перевезти мощи Уиннефреда в Сан-Мари, дабы выставить их в тамошней церкви. Многие жители деревни Ранд не встретили эту новость с особой радостью. Уж больно не хотелось им расставаться с мощами столь достойного человека.
Громче всех выступал за то, чтобы могила осталась непотревоженной, крестьянин, коего звали Петер Бейн. Он был неплохим человеком, и многие крестьяне его слушали, ибо говорил он красиво и умно. И долго бы еще продолжался спор из-за могилы, но вскоре Петер Бейн был найден мертвым. Брат Уриен, благочестивый монах, поведал после, что ему являлся сам Уиннефред, на время вернувшийся с Небес.
Поведал он брату Уриену также, что самолично покарал грешника Петера Бейна, ибо не дело простого землепашца судить о мощах святых людей. И еще поведал он брату Уриену, что и сам желает упокоиться окончательно в церкви Сан-Мари. Брат Уриен дежурил три дня и три ночи у гроба Уинифреда, а на четвертое утро монахи и священники не нашли его в часовне, а лишь одежды брата лежали на каменном полу. Чудо сие, многие считают вознесением, за то, что праведен был брат Уриен, благодать на него излилась.
Вот какие чудеса по сию пору свершаются на земле.

К оглавлению

Легенда о Бургграфе Черном Волке

Эта история произошла давным-давно, сто лет назад. А может быть и больше. В то время Императорский престол в Германии пустовал, а за обладание короной Священной империи боролись могущественные князья и герцоги. Пользуясь анархией и беззаконием, многие бароны и рыцари собирали отряды и грабили деревни, монастыри, захватывали имперские земли, иногда даже целые города. Банды раубриттеров-головорезов убивали всех на своем пути, оставляя после себя трупы и пепелища.
Один из таких отрядов привел в Сан-Мари имперский рыцарь Рихард фон Хейн, известный жестокостью и буйством. На его гербе был черный волк; говорили, что и сам рыцарь вел себя как хищный зверь. По пути он сжег несколько деревень и древний Мурбахский монастырь. Как раз в монастыре произошла настоящая трагедия. Когда разбойники бросились грабить монастырское имущество, аббат и несколько монахов стали их проклинать. Разозленный фон Хейн приказать раздеть аббата и монахов, обмазать медом и привязать к шестам, установленным на монастырской пасеке. Вскоре пчелы начали жалить людей, те кричали и молили о пощаде. А фон Хейн, развалившись в поставленном поблизости кресле, хохотал, наблюдая, как пчелы до смерти жалят служителей Господа. Перед смертью аббат проклял разбойника:
- Кто убивает как дикий зверь – тот будет жить как зверь, и умрет как зверь!..
Когда у городских ворот Сан-Мари появился отряд под знаменем с черным волком, жителей охватила тревога и смятение. Часть горожан, которых возглавлял ратман Клаус Меркель, считали, что надо оборонять город своими силами. Но городское ополчение не могло долго противостоять опытным воякам фон Хейна. Другие предлагали обратиться за помощью к епископу Страсбурга и графу Раппольтштейна. Послали гонцов. Но шли день за днем – а помощь так и не приходила.
Осада города нарушила выгодные торговые сделки, и купцы каждый день несли огромные убытки. Вскоре самые крупные и влиятельные торговцы города потребовали начать переговоры с осаждающими для того, чтобы попробовать откупиться деньгами. Купцов поддержал бургомистр Отто Ремарк, тоже имевший свой интерес в торговом деле. На рассвете три уважаемых ратмана в сопровождении безоружного стражника с белым флагом вышли из ворот города. Они направились в лагерь фон Хейна. Со стены городской крепости наблюдатели видели, как парламентеров встретили солдаты. Гостей вежливо проводили в большую палатку – видимо, резиденцию самого главаря.
Весь день и всю ночь в Сан-Мари гадали о том, чем кончатся переговоры с наводившим ужас рыцарем. А на утро один из подручных фон Хейна передал городским стражником письмо, в котором сообщалось, что рыцарь принял предложение городского магистрата и готов снять осаду за деньги. Размер выкупа оказался удивительно невелик – всего тысяча серебряных талеров. В письме стояли подписи самого фон Хейна и трех городских ратманов – все честь по чести.
Выплата денег была назначена на полдень.
У городских ворот был установлен большой навес, украшенный шторами из роскошных тканей. Под навесом стояли несколько мягких кресел и стол, на котором стояли чернильницы с перьями, письменные приборы. Рядом стоял еще один столик – с пузатыми бутылками и закусками, для того чтобы отпраздновать договор. Все было готово к подписанию соглашения. Стража и наблюдатели на городских стенах видели, как в лагере осаждавших начались сборы: солдаты собирали вещи, складывали палатки, заливали костры, грузили тюки в повозки. - Бандиты фон Хейна уже сворачивают свой лагерь, - делились радостной новостью горожане. – Они снимают осаду…
В полдень у городских ворот появился сам рыцарь фон Хейн с небольшой свитой – все без оружия и без доспехов. Тот же час из ворот вышли городские ратманы во главе с бургомистром. Среди делегатов не было лишь Клауса Меркеля, который сказал, что не будет «вести переговоры с волком, пускай даже обрядившимся в овечью шкуру». Остальные ратманы, подивившись неразумному упрямству коллеги, охотно согласились участвовать в переговорах.
Безоружные солдаты фон Хейна выстроились у ворот, приветствуя делегатов в качестве почетного караула. Бургомистр и делегаты в сопровождении охраны торжественно направились к навесу. В городских воротах стояли стражники, позади толпились любопытствующие горожане. Фон Хейн встретил гостей радушной улыбкой. Когда все расселись, рыцарь поднялся и сказал:
- Дорогие друзья, думаю сегодня мы уладим наше маленькое недоразумение…
Бургомистр и ратманы важно закивали.
-…Но перед этим, - продолжал фон Хейн, - я хотел бы преподнести вам небольшой сюрприз…
С этими словами рыцарь повернулся и эффектным жестом сорвал одну из бархатных штор, украшавших навес. Занавес упал, открыв страшную картину: на перекладине висели три мертвых тела. Это были ратманы, отправившиеся на переговоры с фон Хейном. Они были удавлены собственными кишками, вытянутыми из их распоротых животов. Делегаты застыли, пораженные жутким зрелищем.
В тот же миг из-за навесов стали выпрыгивать люди в черных куртках, вооруженные кинжалами. В несколько секунд бургомистр, делегаты и охранники были перерезаны. В это же время солдаты «почетного караула» фон Хейна, стоявшие у ворот, выхватили из-под плащей мечи и бросились рубить замешкавшихся стражников. Под тонкими рубахами разбойников оказались надеты кольчуги. Пяти минут опытным воякам хватило, чтобы перебить городскую стражу. Толпа городских ротозеев бросилась врассыпную; в панике никто не догадался закрыть ворота. За перепуганными горожанами бежали хейновские бандиты, убивая и калеча всех попавшихся без разбора – будь то женщины, старики или дети. С мечей бандитов стекала кровь, и текла по улицам города. «Пляской красных мечей» назвали этот страшный день городские летописцы.
Несколько дней гуляли захватчики. А фон Хейн, захватив здание городского магистрата, объявил себя Бургграфом – полновластным правителем города. Над ратушей водрузили белое знамя с черным волком.
Вскоре городские шеффены и старосты цехов получили от имени Бургграфа приглашение в резиденцию нового правителя – бывший магистрат. Фон Хейн встретил нобилей радушной улыбкой. Он объявил, что намерен покончить со смутой и беспорядками. В Сан-Мари будет установлено «справедливое, честное правление, способствующее общему процветанию». Затем один из подручных Бургграфа, представленный как «экстраординарный казначей Его Светлости», объявил о новых налогах и сборах в казну Светлости. Услышав о размерах налогов, делегаты просто ахнули. - Ну, что, любезные мои горожане, - спросил Бургграф, - если ли у вас какие-нибудь просьбы и пожелания?..
Любезные горожане нерешительно помялись. Наконец, несколько самых решительных нобилей, ободренные благожелательным тоном правителя, выступили с возражениями против налогов. Они говорили, что горожане не в состоянии платить такие большие деньги, что непомерные налоги разорят цеха и подорвут городскую торговлю. Бургграф выслушал возражения спокойно. В ответ он сказал:
- Хорошо, я обдумаю ваши слова…
И отпустил делегатов. Прямо на выходе из резиденции на шеффенов и старост, выступивших против налогов, напали люди в черных куртках. Делегатов схватили и куда-то уволокли. Остальные нобили в ужасе разбежались по домам.
Наутро на центральной площади появился большой эшафот с виселицами. Вскоре эшафот окружили стражники фон Хейна. На помост взошел бледный человек в потертом коричневом сюртуке; его узнали – это был старший регистратор канцелярии городского магистрата Магнус Нидде. Дрожащими руками он развернул листок бумаги, и, откашлявшись, начал читать:
- Его сиятельство… Высокородный Бургграф и правитель города Сан-Мари… рассмотрев дело… о мятеже, подлом бунте и оскорблении Его сиятельства… признал виновными жителей города…
…Адама Ноорта…
…Яана Госсера…
…Давида Теньера…
…Питера Тисса…
…Франца Пурбуса…
…Генриха Винца…
Регистратор называл имена, а чернокурточники выводили на эшафот приговоренных. Горожане с трудом узнавали почтенных нобилей в избитых и окровавленных людях. Все в кровоподтеках и синяках, смертники едва могли передвигаться, поддерживая друг друга; некоторых пришлось волочить волоком. …И приговорил… к смертной казни путем… - тут голос регистратора дрогнул, - …путем… повешения… до смерти…
Палачи начали ловко хватать приговоренных и тащили их к виселице. Тут же одни накидывали петлю на шею, а другие крутили колесо, поднимавшее веревку. Жесткая петля затягивалась, медленно удушая жертву. Несколько часов несчастные корчились, хрипели и бились в судорогах, пока смерть не положила конец их мукам. Страх поселился в Сан-Мари. Убийцы в черных куртках стали стали ближайшими подручными Бургграфа, его тайной полицией. Эти вездесущие и жестокие твари рыскали по всему городу, подслушивали, подглядывали, ловили сплетни и слухи – и горе тому, кто обронил неосторожное слово или просто был заподозрен в нелояльности. Почти каждую неделю на городской площади совершались казни «мятежников и клеветников».
Всякий раз Бургграф изыскивал новые, мучительные способы умерщвления: приговоренных разрывали железными крючьями, колесовали, заживо варили в кипятке, поджаривали в железных клетках, сажали на кол, вешали за ребро… Правитель лично присутствовал на этих «представлениях», с удовлетворенной улыбкой наблюдая за мучениями жертв. Страшная вакханалия публичных казней продолжалась несколько месяцев, а затем вдруг наступило затишье. В это время в город приехал некий иноземец, то ли поляк, то ли турок, по имени Ансельмо. Он поселился в замке Бургграфа, держался особняком и ни с кем, кроме правителя и его ближайшего окружения, не общался. По ночам в окнах замка горел свет. Ходили слухи, что Ансельмо – чернокнижник, который наставляет Бургграфа в искусстве некромантии и черной магии. Другие утверждали, что это алхимик, обещавший правителю изыскать секрет превращения железа и олова в золото и серебро.
Так или иначе, ужасные казни прекратились, и жители Сан-Мари вздохнули с облегчением. Однако вскоре стали пропадать люди. Сначала, когда пропали несколько городских бродяг и нищенок, никто не обратил особого внимания – мало где шляются бездомные нищеброды. Но потом начали исчезать горожане из вполне почтенных и респектабельных бюргерских семей. Стали пропадать дети, молодые девушки. Шепотом передавали слухи о том, что якобы кто-то видел, как пропавших уводили куда-то чернокурточники. Но протестовать запуганные горожане не решались. Лишь Гретхен Вайс, обезумевшая мать пропавших малышей Лизы и Курта, бегала по городу с криками: «Бургграф, верни моих детей!»
А Бургграф полюбил председательствовать в городском суде, «совершая справедливое и милосердное правосудие». Его приговоры поражали не только бессмысленной жестокостью, но и отсутствием какой-либо логики.
Однажды в суд пришел почтенный торговец Питер Брудершафт с молодой дочерью. Он требовал наказать бывшего жениха дочери, который, обещав жениться на девушке, обесчестил ее. Дочка, по словам купца, теперь ждет ребенка, а ветреный папаша отказывается жениться. Доставленный в суд юноша принялся все отрицать. По его словам, он только что унаследовал большое состояние, а Брудершафт, наоборот, прогорел на нескольких сделках. Теперь купец пытается его жениться на своей дочке и при помощи зятевского наследства поправить свои дела.
- Что же, надо проверить, кто из вас врет, а кто говорит правду, - произнес Бургграф. Он сделал знак своим подручным. Те схватили девушку и тут же, на глазах отца распороли мечом ей живот. Из внутренностей выпал окровавленный труп недоношенного младенца.
- Теперь все стало ясно, - довольно улыбнулся Бургграф, глядя в глаза обезумевшего купца, которого держали стражники. – Наше правосудие точное и справедливое!
Правитель вынес приговор: юношу заживо закопать в землю, а его имущество конфисковать в пользу казны. Из тех же денег предполагалось заплатить торговцу за смерть дочери 10 серебряных талеров.
В тот же день Питер Брудершафт с сыновьями вышел на улицу перед своим магазином. У него и сыновей в руках были алебарды и дубинки, младший нес полотнище со старым гербом Сан-Мари, который был запрещен Бургграфом. Брудершафт назвал Бургграфа «диким, хищным зверем» и призвал уничтожить «черного волка, пожирающего наших детей».
К несчастному отцу присоединилась Гретхен Вайс, выкрикивавшая: «Бургграф, верни детей!» и «Смерть убийце!». За Гретхен пришли ее братья и племянники, затем – другие родители пропавших детей, родственники горожан, зверски казненных по приказу Бургграфа. Толпа двигалась к резиденции правителя, по дороге к восставшим присоединялись все новые отряды горожан.
В то время, когда толпа проходила мимо церкви Св. Елизаветы, вышел местный священник, отец Теодор. Он сказал, что власть и сила Бургграфа опирается не только на стражу и тайных агентов, но и на черное колдовство. Он пойдет вместе с восставшими, чтобы святым словом противостоять сатанинской волшбе.
Когда армия горожан подошла к резиденции Бургграфа, его стража тут же бросилась врассыпную. У ворот остались лишь горстка агентов-убийц в черных куртках. Восставшие пошли на штурм, однако черные куртки держались очень хорошо. Уже десяток восставших упали с тяжелыми ранами, а у чернокурточников – ни единой царапины.
В конце концов, бюргеры не выдержали, и толпа отхлынула от ворот замка. Тогда вперед вышел священник. «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа», - произнес отец Теодор и резко взмахнул чашей со святой водой, окропив ею чернокурточников. Те закричали страшными голосами и вдруг.... исчезли. На землю упали пустые куртки и штаны, а из них стали выбегать крысы – огромные, черные, с большими острыми зубами. Мерзкие твари прошмыгнули под ворота и скрылись в замке.
Восставшие выломали ворота и ворвались в резиденцию Бургграфа, Замок оказался почти пуст, лишь несколько слуг и поваров забились в кухне. Наконец, личный кабинет правителя. Ворвавшиеся горожане увидели, что посередине комнаты стоит огромный черный волк. Зверь зарычал и бросился на людей. Он ворвался прямо в середину толпы, и вихрем кидался из стороны в сторону, прокусывая руки, отрывая пальцы, переламывая шеи.
Среди бюргеров началась паника, в поисках спасения люди бросились к дверям. Тут отец Теодор поднял крест и закричал: «Изыди, сатанинское отродье!» Волк мгновенно кинулся на священника и сомкнул пасть на его горле. Отец Теодор, уже смертельно раненый, обхватил обоими руками страшного зверя, удерживая его на месте. Сейчас же Гретхен Вайс с криком «Смерть убийце» вонзила нож в волчий бок. С другой стороны Питер Брудершафт ударил зверя алебардой. За ними подоспели другие горожане. Огромного волка рубили алебардами и мечами, кололи копьями, резали ножами, били дубинками, пока не разорвали на части.
Когда горожане пришли в себя, то увидели, что вместо останков зверя на полу в луже крови лежит растерзанный труп Бургграфа.
В одной из комнат замка был найден колдун Ансельмо. Его передали инквизиторам. Под пыткой колдун признался, что черным колдовством и некромантией пытался избавить Бургграфа от ужасного проклятия – по ночам рыцарь превращался в огромного черного волка. Казни и мучения людей давали Бургграфу силу для того, чтобы оставаться днем в человеческом образе. Дети и девушки, похищенные по приказу правителя, стали жертвами в сатанинских церемониях, посредством которых колдун надеялся излечить оборотня. Кроме того, таким образом Бургграф получал больше силы, чем во время публичных казней.
Колдуна сожгли на костре, а тело бывшего правителя без всяких церемоний и отпевания закопали за городским кладбищем, там, где хоронили убийц, клятвопреступников и прочих отщепенцев. Правда, позже родственники фон Хейна все-таки добились перезахоронения покойного в приличном склепе. Говорят, что с тех пор появляется на городском кладбище то призрак Бургграфа, то тень Черного волка…


К оглавлению

Ручей паломника

Неподалеку от городских ворот вьется по земле русло пересохшего ручья. Вьется оно, вьется и упирается, наконец, в специально подготовленную мраморную чашу не менее полуметра в диаметре. Давно уже никто не видел и капли воды в этом ручье, но до сих пор люди чистят русло и наводят порядок в мраморной чаше, убирая опавшие листья и прочий мусор. Все это потому, что ручей сей – чудесный, и зовется он Источником Святого Паломника.
История эта началась давным-давно, когда не было еще города Сан-Мари, а на его места на холме стояла небольшая деревушка, обнесенная чахлой стеной, позволявшей хоть как-то отбиться от разбойников. Случилось так, что забрела в эти края шайка норманнов. Обычно они не забирались так далеко от моря, но, похоже. Не везло им с наживой, и бандиты решили поискать здесь хоть какой-то добычи. Норманнов было мало, и, получив отпор, они не стали лезть на стены – предпочли взять крестьян измором. Еды-то у осажденных было вдоволь, а вот с водой им не повезло.
Но в тот миг, когда сердца крестьян дрогнули, и они готовы были сдаться, пришел к ним загадочный пилигрим. В плаще с капюшоном, надвинутом так, что и лица не разглядеть, с тяжелым посохом в руке, он прошел мимо норманнов – и те не стали его задерживать. Прошел таинственный странник в деревню, выслушал повесть о горестях и бедах и сказал, что не может помочь крестьянам в ратном деле, а вот с водой поможет им обязательно. И тут же он ударил посохом оземь.
Тотчас земля раскололась, из трещины хлынул поток. Крестьяне, обрадовавшись, бросились пить и запасаться водой, а когда опомнились и хотели поблагодарить странника, того и след уже простыл. А через день и норманны, поняв, что не будет им здесь удачи, убрались, несолоно хлебавши. Вслед за тем иссяк чудесный ручей. С тех пор история не раз повторялась.
В конце четырнадцатого столетия от Рождества Христова, когда английский и французский король решали, кто из них кому вассал, и кто будет править в Париже, явилось к Сан-Мари наемное войско, сплошь состоявшее из отъявленных злодеев, охочих до золота и женщин. Затворились пред ними двери, и началась осада.
И опять в городе были перебои с водой, и вновь явился загадочный паломник. По виду похож он был на одного из тех, что идут в Иерусалим. Но когда спросили его горожане, кто он, да куда путь держит, паломник ничего не ответил. Только стукнул посохом оземь – и вновь потекла в ручье чистая и свежая вода, а потом, когда снята была осада, ручей иссяк. Именно после этого случая благодарные жители Сан-Мари сделали на месте источник чашу из чистого мрамора.
Когда же обрушилась на Сан-Мари и окрестности чума, прозванная Черной Смертью, опять увидели горожане того пилигрима. Быстрым шагом прошествовал он к ручью, ударил посохом оземь, и потекла по сухому руслу вода. Тот, кто ее пил, тут же исцелился, а кому посчастливилось не заболеть, и впредь оставался здоровым.
Так и вышло, что многие страны потрепала Черная Смерть, а Сан-Мари будто обошла стороной. На самом же деле все это – благодаря чудесному источнику.
И во время страшного пожара, грозившего спалить весь город, снова пришел пилигрим. Не отбрасывая с лица капюшона, ни с кем не заговаривая, ударил он посохом оземь, и хлынула вода. А надобно сказать, что с пожаром трудно было справиться и потому, что таскать воду приходилось издалека.
А теперь вода была под рукой, и вскоре горожане одолели огонь и спасли город. И опять таинственный пилигрим ушел, и опять никто не смог узнать, кто он, откуда пришел, уда идет, и как так выходит, что уже не одну сотню лет помогает он городу.
Ну а сейчас Источник Святого Паломника сух, сух уже не первый десяток лет, и только старики рассказывают истории о незнакомце в плаще с капюшоном. Однако русло и мраморную чашу на всякий случай Городской совет велит держать в чистоте и сохранности.

К оглавлению

Легенда о Красном Судье

Мой дед рассказывал, что рассказывал ему его дед, а тому поведал его дед. Давным-давно, когда Священной Империей правил Рудольф Чернокнижник, любивший уединяться в своем замке с алхимиками, астрологами и математиками, в город Сан-Мари был назначен господин имперский судья Пеланд фон Вейль.
В те времена, Сан-Мари имел уже вольную грамоту, но высшая судебная власть в то время находилась в руках судьи, назначаемого Имперским камеральным судом.
Дед молвил, что господин фон Вейль был очень надменным и жестоким человеком. Восседая на судейском месте в алой шелковой мантии, Имперский судья считал себя безупречным воплощением Имперского Закона, высшей властью над жизнями и судьбами сотен горожан.
Еще люди говорили, Фон Вейль не признавал оправдательных приговоров – даже малейшее подозрение или тень сомнения трактовались им повод к назначению пытки. Вердикты же Имперского судьи были суровы и безжалостны.
Так, булочника Клауса Шмидта, который в воскресенье сильно простыл и не открыл свою лавку, судья обвинил в нарушении правил торговли и приговорил к позорному острижению и бичеванию на Торговой площади. Подростка Ганса Мюллера, сына сапожника, по подозрению в воровстве пряников на рынке пытали и повесили – несмотря на то, что торговка не смогла ни указать вора, ни назвать времени преступления. Старуха Розита Керпер, местная нищенка, продававшая травы для приправ и благовоний, была обвинена в колдовстве. По приказу судьи она была повергнута пытке огнем и лишилась рассудка.
Сказывают, возмущенные самоуправством и жестокостью фон Вейля, горожане подали жалобу на Красного судью в Имперский камеральный суд – но не тут-то было. Начальником канцелярии Имперского суда был родной дядя фон Вейля, который все жалобы на него отсылал ему же самому.
Вскоре после того 11 горожан, подписавших петицию, были обвинены фон Вейлем в оскорблении суда и клевете. На них были наложены разорительные штрафы, а самих смутьянов на неделю посадили в позорные колодки на улице Правосудия – как раз напротив здания Ратуши. Двоим горожанам, что собирали подписи под жалобой, Францу Коху и Эмелине Штауфенберг, как «особо злостным клеветникам и подстрекателям» пробили языки раскаленными гвоздями.
Однажды в городской суд обратился городской советник Карл Вагнер с жалобой: у его жены пропало дорогое ожерелье. Допросив членов семейства Вагнера и его слуг, судья установил, что в день пропажи в доме появилась новая служанка, молодая Лизхен Шиффер. Хотя никаких улик не было, а сама Лизхен производила впечатление доброй и простодушной девушки, фон Вейль обвинил ее в воровстве и приказал пытать раскаленный железом. Лизхен плакала и клялась, что даже не видела клятое ожерелье – но судья был непреклонен. За воровство и обман девушку приговорили к позорной смерти.
- Клянусь всеми святыми, что это не я! – рыдая, кричала Лизхен, с которой опадали клочья опаленного мяса, когда палач влек ее к виселице.
- Если ты и впрямь не виновна, то пусть жареный петух прокукарекает в твою защиту, - расхохотался Красный Судья.
И вот, после казни фон Вейль с несколькими секретарями и прихлебателями направился домой, чтобы плотно пообедать. Усевшись во главе стола, он велел начинать трапезу. Тут же слуга поставил на стол большое блюдо, на котором лежал целиком запеченный петух. Только фон Вейль привстал, чтобы посмотреть на кушанье, как вдруг петух открыл глаза, посмотрел в упор на судью и громко закукарекал. Судья в ужасе отшатнулся – а петух издевательски захихикал.
Фон Вейль кинулся на кухню. В это время там на огромном вертеле жарился поросенок. Когда судья бежал на кухню, поросенок открыл глаза и истошно завизжал, а затем захихикал – ровно как и жареный петух.
С диким воплем судья бросился прочь. Он метался по дому, натыкаясь на стены и на перепуганную прислугу. Слуги и прихлебатели пытались остановить фон Вейля – но он вместо знакомых лиц видел оскаленные морды крыс и гиен, вместо участливо протянутых рук – когтистые лапы и острые шипы, и кричал и рвался еще яростнее. Наконец судье удалось убежать на второй этаж и закрыться в своем кабинете. На все вопросы встревоженных домочадцев он выкрикивал:
- Убирайтесь прочь! Оставьте меня!
В конце концов судью оставили в покое, рассудив, что утро вечера мудренее. Утром к нему поднялся слуга и постучал в дверь кабинета – но ответа не было. Почти целый час под дверью стучали и звали – фон Вейль так и не отозвался.
А когда дверь взломали, в комнате обнаружили мертвого судью. В своей парадной алой мантии он сидел в кресле. Перед ним на столе лежал пергамент с официальной печатью. На пергаменте записан приговор Пеланду фон Вейлю, имперскому судье в городе Сан-Мари, обвиняемому в превышении полномочий, злостном нарушении законов и неправедном суде, с вердиктом: «приговорить к СМЕРТНОЙ КАЗНИ через…» На сем текст приговора обрывался. И говорят, также, что, хотя на теле покойного не нашли знаков, указывающих на самоубийство, либо убийство, судья шесть дней оставался непохороненым, ибо о судьбе тела запрашивали аж страсбургский Диоцез. Затем, на седьмой день, фон Вейля тихо закопали на самом краю городского кладбища. Правда это или нет неведомо, а только нынче его могилу на кладбище не сыщешь.
Но, все знают, что иногда в камерах городской тюрьмы, или на «мостике висельника», что соединяет тюрьму и ратушу, можно видеть призрак Красного Судьи. Говорят, что если знать специальное заклинание, то можно призвать его там, и Красный Судья откроет искателю всю правду о любом, даже самом запутанном и сложном деле, в котором кто-то может быть обвинен или оправдан. Поговаривают, что Вседержитель не простил Судью, и назначил душе покойного фон Вейля так искупать грехи.

К оглавлению

За тексты большое спасибо Алексею Гридину, Тиму (Веру) и Лоруте (Ольге Синенькой)!

Татьяна Коган (Flame)

Юлия Некрасова (Kess)

Виктория Элизарян (May)